Золотой цветок – одолень - Владилен Иванович Машковцев

– Возьми, птаха светлая! – протянула руку знахарка.

Дуня развернула посланьице. Меркульев встал и ушел в избу, хлопнув дверями. Федоска сел верхом на козу, поехал по двору кругами, держась за рога. Дарья глаза терла платком. Комар аль пылинка вроде попала.

– Читай, дочка. Токмо поганые слова пропускай, не произноси.

– Тут обгорело, не поймешь сразу:

«…адили два схорона. Взяли тридцать… док руды. Возвернемся. Убиты Мироша…вин и Егорка Зойкин. Гусляр – царский дозорщик… ас утек на челне. Ловите вражину по реке…. айте его сестру – Зойку Поганкину».

– Кто писал? – спросила Дарья, вздыхая облегченно.

– Хорунжий.

– А про блуд ить нет слов, – присела знахарка на опрокинутую шайку.

– Да и быть не могло, – грустно, израненно опустила ресницы Дуня.

– Я переломаю ноги Зойке Поганкиной! – начала разъяряться Дарья.

В избе раздался визг Олеськи. Меркульев вообразил все пакостные слова Ермошки в писульке. Но девчонка, значит, явно дала ему повод! Ах, дуреха! Атаман схватил кожаный пояс с медными наклепками и напросился на Олеську, которая сидела у окна и читала сказание о смуте Авраамия Палицына.

– Я тебе покажу Ермошку! Я тебя изъермолю, дрянь! – приговаривал отец, хлестая наотмашь юницу.

Он рассек ей бровь, ожгутил шрамами лебединую шею. Она выскочила на крыльцо, обливаясь кровью, закрывая голову руками.

– Я забью тебя до смерти! Я тебе покажу любовные писульки! – бушевал Меркульев, вырываясь вслед за дочерью из сеней.

Олеська спрыгнула с крыльца, минуя ступеньки, побежала через огород к речке. Дарья встала и толкнула резко мужа в бок. Он перелетел через узорчатые перила, опрокинулся и ухнул головой в огромную пожарную кадку. Вода всплеснулась до крыши, окатила весь двор.

– Захлебнется ить! Вытаскивай! – заметалась знахарка.

– Охолонет и вылезет сам, – успокоила ее Дарья.

Меркульев выбрался из бочки с трудом. Головой ударился, плечо ободрал, колено сильно разбил о край кадухи. Но ярости у него не поубавилось. Он, отбрызгиваясь, вцепился за оглоблю. Дарья снова подскочила к нему и толкнула в грудь напористо, двумя руками. Меркульев плюхнулся в корыто с намешанной жидко глиной.

– Ты одурела, Дарья? – спросил он, увязая в желтой жиже, размазывая по лицу печную слизь.

– Нет, не одурела. Слушай послание от Хорунжего. Читай, Дуня. У отца руки мокрые и в глине.

Меркульев вылез из месива, сообразил, что допустил ошибку. Начал смешно вытирать руки о чистый, висящий на бечеве рушник.

– Да, отец! У тебя руки грязные! – заключила многозначительно Дуня.

– Господи! – закрыл безысходно глаза Меркульев.

– Толкни меня в глину! – шепнул Федоска Глашке, соскочив с козы.

Он встал спиной к корыту. Глашка выполнила просьбу друга с явным удовольствием. Толкнула Федоску, опрокинула в глиняную жижу. Но не удержалась и сама улетела, завизжала от восторга.

– Господи! – закрыла слезно глаза и Дарья.

…Дважды прочитала Дуня обгоревшее послание Хорунжего. Но и это не устроило атамана. Он вырвал писульку из рук, долго вертел ее и пересматривал. Сенька Князев недавно сообщал ему, что царский дозорщик проник на Яик под ликом слепого гусляра. А при чем здесь Зойка Поганкина? Как мог узнать Хорунжий, что она сестра соглядатая? И откуда, когда появилась сия гнусная бабенка на Яике? Помнится, приволок ее с набега на Волгу женой названой сотник Горбун. Года через три он помер. На Яике давно обитается блудница. Раза четыре ходила она в Астрахань с караваном купца Гурьева к родичам.

– Дарья, кто у нас по рождению Зойка Поганкина?

– Зоида Грибова. Из Астрахани. Гнусная баба. Двумужница вдовная. Живет с шинкарем и с Остапом Сорокой. Она и отравила гусляра Ярилу. Теперь все ясно!

– Дед Охрим называл Ярилу казацким Гомером, – вмешалась Дуня.

– Зойка уморила прежнего гусляра, я ей зелье сварила. Но яд готовила я токмо для Горбуна! Ярилу она травила без мово ведома, – призналась знахарка.

– Гореть в огне тебе, ведьма! Клянусь! – потряс кулачищами Меркульев.

– Иди в баню, сполоснись. Там есть вода теплая в котле, – тронула за локоть Дарья измазанного глиной мужа. – Я новую одежу принесу.

Атаман мягким движением отстранил жену, заговорил повелительно:

– Одежду принеси. Я сполоснусь и переоденусь. А ты, Дарья, садись на коня торопко. Возьми двух дозорных от казенной избы. Скачите во весь опор к Зойке. Она там узел вяжет в дорогу. Боюсь – не застанете хитрую бабу. Ежли схватите, побейте ее устрашительно и бросьте в яму. Так, так… Ты же, Дуня, беги к Телегину. Пущай полк поднимает. Можно в блюдо золотое ударить… по тревоге! Ну а ты, Евдокия, на речку сходи за Олеськой. А то ить утопится дура. Скажи, что я перед ней винюсь. Погорячился зазря. И нечо прохлаждаться! Пущай обиходит Федоску и Глашку. Ну и свинята! Залезли в глину, хрюкают! Не придумали ничего более умного. Господи, и как бы вы жили без меня? Без моих указаниев?

– Бегу, отец! – выскользнула Дуняша за калитку. Дарья коня из конюшни вывела, за ограду выволокла уздой, понеслась.

…Дьяка сыскного приказа, царского дозорщика Платона Грибова, взяли на другой день к вечеру. Хорунжий на пятки ему наседал. Полк его разделился, с двух сторон шел по берегам реки. Обоз казаки бросили в погоне. Караван лодок тоже двигался беспрерывно, без ночевок. И настигли беглеца. А он и веслами не мог работать: плечо прострелено. Тут же и полк Меркульева выскочил. По левому берегу с тремя сотнями на рысях – Богудай, по правому – с остальным войском атаман. И сорок челнов двигались с охотниками супротив течения. У всех ловцов пищали и кошки бросательные…

– Весь Яик поднял против одного! – усмехнулся желчно Грибов.

– Неможно было выпустить тебя живым! – серьезно ответил Меркульев.

Не ушла и сестрица дозорщика. Зоиду Поганкину избили, переломали ей ноги поленьями и бросили в холодную яму.

Цветь восемнадцатая

Телицу редру на дуване общно резали, ковши с горячей кровью подносили Фариде с поклоном. Угощали татарку сырой печенью для здоровья брыкучего, выдали из войсковой казны сто червонцев золотом. Писарь и казначей Матвей Москвин на блюде цесарские ефимки подал с улыбочкой. Шляхетские усы навострил окаянный бабник, каблуками сапог пристукнул. Хорунжий одарил татарку своим кинжалом позолоченным – булатным от рождения, дамасским. Меркульев на руках Фариду нес через всю станицу, от шинка до казенной избы. И много дней говорили казаки восторженно о Фариде, а не об отваге Ермошки на Магнит-горе, не о Зойке Поганкиной, не о дозорщике дьявольском, который оборвал цепь и, говорят, утек из меркульевского подземелья в первую же ночь.

Большую победу одержала Фарида в орде за несколько дней. А ведь шла она туда без какой-либо надежды. Шла на верную смерть. Круг порешил еще на постриге хана Ургая и Мурзу отпустить за семь тысяч баранов, за двести подстилок из кошмы и триста возов медной руды. Не нашлось тогда охотников ехать на переговоры. Отпустили одного Мурзу, дабы он пришел за своим ханом с выкупом. Дали Мурзе двух коней, саблю,